О соборности, войне и христианском ответе

Вступительное слово

Мы публикуем этот текст как попытку христианского осмысления войны, церковной разобщённости и возможностей общего ответа на происходящее.

Для нас было важно не ограничиться одной только реакцией или частным

высказыванием, но пройти весь путь мысли до конца: сначала назвать проблему,

затем дать ей человеческое и христианское выражение, и наконец попробовать

наметить возможные формы действия.

Публикация состоит из трёх частей. Первая — аналитическая: в ней предпринимается попытка понять, почему антивоенное христианство, несмотря

на множество честных голосов и инициатив, до сих пор не стало соборной силой.

Вторая — манифест: личное и одновременно обращённое ко многим слово о

боли разрозненности, о необходимости единства и о призвании Церкви быть не

только местом сострадания, но и местом общего свидетельства. Третья —

программа действий: попытка перевести диагноз и призыв в плоскость

практических шагов — внутриправославных и общехристианских.

Этот текст не претендует на окончательность или исчерпывающую полноту.

Скорее, это приглашение — к разговору, к несогласию, к уточнению, к

продолжению мысли. Но прежде всего — к серьёзному отношению к самому

вопросу. Нам представляется важным говорить о войне не только в категориях

политического анализа или гуманитарной реакции, но и в категориях церковной

ответственности, соборности, покаяния и мира.

Текст подготовлен также в английской версии — для тех, кто захочет его передать дальше.

Мы надеемся, что эта публикация станет поводом для размышления и,

возможно, для новых форм христианского сотрудничества там, где до сих пор

преобладали разрозненность и рассеяние.

Часть I. Аналитическая статья

«Почему антивоенное христианство не стало соборной силой»

1. Введение: единство как христианская норма

В пасхальные дни особенно остро звучит молитва Христа о единстве: «да будут все едино». Речь здесь не только о внешней собранности и не просто об институциональной принадлежности, но о живом единстве в Боге и в Его любви.

Поэтому единство Церкви — не декоративный идеал, а вопрос самой её сущности и достоверности её свидетельства миру.

2. Главный симптом

Четыре года войны ясно выявили одну из самых болезненных проблем современного христианства: антивоенное крыло христиан остаётся глубоко разрозненным.

Малые инициативные группы, отдельные священники, миряне и харизматичные лидеры действуют на своих локальных участках: кто-то окормляет запрещённых клириков, кто-то помогает уклонистам по совести, кто-то собирает подписи под петициями. Существуют проекты вроде «Мир Всем», «Христиане против войны», «Ковчег», «Декларация», а также отдельные телеграм-каналы и блоги антивоенных христиан — от «Православия и зомби» до публичных высказываний отца Иоанна Бурдина, отца Алексия Уминского, отца Андрея Кураева и других. Однако всё это так и не сложилось в единую и узнаваемую форму совместного действия — в соборную силу, способную предложить реальную альтернативу милитаризованной части церковного мира, наиболее громким примером которой сегодня остаётся РПЦ МП.

3. Аналогия с антивоенными медиа

Сходная ситуация наблюдается и в оппозиционных антивоенных медиа: телеканал «Дождь», Breakfast Show, «Новая газета», «Живой гвоздь», «Радио

Свобода», «Медуза» и десятки других изданий единодушно осуждают войну,

однако каждое остаётся на своих принципах, под своим флагом, порой даже

публично критикуя коллег. Безусловно, к журналистике неизбежно примешивается маркетинг с его логикой «целевой аудитории» и «уникального торгового предложения»: медиа необходимо обеспечивать собственное выживание. В результате вместо общего и различимого голоса в защиту мира

существует множество отдельных голосов, совпадающих в отрицании войны, но не складывающихся в единое публичное свидетельство. Более того, нередко и

это пространство оказывается внутренне разделённым, когда люди одной позиции критикуют своих коллег за недостаточную смелость или жёсткость высказываний. Как это точно выразил поэт, музыкант и антивоенный христианин-сооснователь фонда «Мир Всем» — Павел Фахртдинов в одной из своих песен:

…Не этим помогаешь,

Сочувствуешь не тем,

Не тот канал читаешь,

Не с тем набором тем…

Со школы сочинение

Ты пишешь, как диктант.

Ну вот и погружение

в диктат…

Здесь важна сама логика: диктат возможен не только в военной, но и в антивоенной среде — всякий раз, когда вместо совместного поиска появляется упрёк и предписание, «как надо» говорить и действовать. Политическое измерение антивоенного сопротивления требует отдельного разговора и выходит за рамки этой статьи. Замечу лишь, что гражданские и политические объединения в ряде случаев демонстрируют более высокую степень координации, чем христианская среда.

4. Почему это стало нормой

Внутри христианского мира — большого, разнообразного и призванного жить по принципу «в главном — единство, во второстепенном — многоразличие, во всём — любовь» — к сожалению, так и не складывается целостное пространство совместного действия. В ситуации войны акцент христианского свидетельства неизбежно должен был заметно сместиться: не отменяя догматики и канонов, церковное сознание должно было поставить в центр защиту человеческой жизни, мира и достоинства. Во многом христианский мир отодвинул на периферию заповедь Христа быть «солью» — силой, которая не только придаёт вкус жизни, но и сохраняет мир от порчи, распада и окончательной нравственной дезориентации. Вместо более целостного и институционально выраженного ответа мы видим главным образом малые формы практической поддержки и окормления репрессированных, обездоленных, страдающих на местах. Это, разумеется, не означает, что такие формы не нужны; однако их недостаточно. Хотя бы потому, что нередко вне поля внимания остаётся огромное количество людей, которым или физически помочь невозможно (например, тем, кто остаётся в РФ), или требуется поиск уникальных форм помощи: иногда человеку нужна прямая, немедленная помощь, а иногда — возможность выстроить долгосрочный способ выживания и действия. На такой поиск не всегда хватает времени, сил и, будем честны, человеческого ресурса. Разобщённость антивоенного христианства сегодня выглядит не как случайная слабость и не как временная растерянность, а как устойчивая форма существования, к которой многие внутренне приспособились. В этом и состоит её опасность: став привычной, она перестаёт восприниматься как проблема и начинает казаться естественным порядком вещей.

5. Почему провоенная сторона сильнее

При этом реалии войны, напротив, демонстрируют высокую степень консолидации по другую сторону. Милитаризированное церковное сознание, встроенное в государственную риторику, оказалось способным предложить ясный, пусть и трагически искажённый, но цельный образ. Внутри этой среды

сложились собственный язык, символика, ритуалы, институциональная поддержка и представление о «высшей» миссии, которые весьма удачно обслуживают идею войны как неизбежного и необходимого инструмента

противодействия вселенскому злу. Этот образ внутренне ложен, но он целостен и потому работает.

В ответ на него антивоенное христианство предлагает правду и мир, но не предлагает общей формы совместного существования. И потому правда легко остаётся неуслышанной, ибо четыре года войны показали, что очень многим людям насущнее примкнуть к авторитетному большинству, которое в случае

опасности даст им ощущение защиты от порицания, арестов и преследований.

Формула из книги Исайи (гл. 28) — «мы заключили союз со смертью… мы сделали ложь своим убежищем» — удивительно точно описывает состояние, в

котором ложь становится коллективным укрытием. Война оправдывается, сакрализируется, облекается в язык защиты и духовного долга. Ответом на это

мог бы стать не только пророческий голос «другой» Церкви, но и её собранная, узнаваемая форма — то альтернативное большинство, в котором ищущий человек перестал бы чувствовать себя одиноким. Ради снисхождения к человеческой немощи, а говоря церковным языком, ради икономии, необходима консолидация всех антивоенных христиан.

6. В чём слабость антивоенного христианства

Главная слабость антивоенного христианства состоит не в недостатке правды, а в недостатке формы: оно умеет свидетельствовать, сопровождать и обличать, но пока не выработало устойчивых форм совместного существования, способных сделать это свидетельство длительным, узнаваемым и соборным. Антивоенное христианство сегодня в значительной мере осталось на уровне разоблачений и реактивного ответа на провоенную риторику, но так и не перешло к строительству иного, более крепкого основания мира. Оно разоблачает ложь и выступает против сакрализации насилия, однако пока не создало достаточно устойчивых форм церковной жизни и взаимодействия, в которых правда могла бы быть не только провозглашена, но и практически пережита. Поэтому даже справедливое слово нередко оказывается недостаточным: оно звучит вокруг провоенной идеи, не меняющей своего вектора уже четыре года, и постепенно теряет силу, если не сопровождается созданием новых форм общего действия и положительной повестки.

За эти годы христиане так и не смогли консолидироваться и предъявить миру убедительную альтернативу: богословие мира, которое было бы не просто протестом, а положительным соборным ответом и почвой для будущего примирительного диалога между воюющими ныне народами.

Для вселенского христианства нынешняя ситуация — это вызов: сумеет ли

оно преодолеть различия ради сохранения Богом сотворённого мира? Это одновременно и вызов для самого экуменического движения, если понимать

«ойкумену» как обитаемый мир. Подлинное единство не означает нивелирования различий, но предполагает согласие на то, что общее свидетельство важнее частного символического лидерства, успеха, индивидуального авторитета и иных корыстных интересов. Оно означает готовность ограничить собственное присутствие ради усиления общего голоса —

вслед за апостольским призывом подражать Христу, явившему кенозис — добровольное самоумаление ради другого.

Евангельская антропология сегодня почти не артикулирована в антивоенном христианстве как системная альтернатива. Христос не просто учит о мире: Он возвращает человеку его изначальный образ, разрушая саму логику вражды и разделения. Есть отдельные тексты, отдельные проповеди, отдельные свидетельства, но не сложилось целостного представления о том, как в церковной жизни формируется человек, способный жить вне логики насилия.

Нет и институциональной формы, которая поддерживала бы этот процесс как соборное делание Церкви.

В результате антивоенное христианство оказывается в положении, когда оно способно утешать и сопровождать, но гораздо слабее умеет формировать общее пространство совместного действия. Оно остаётся значимым пространством солидарности и помощи, но пока не оформилось в среду формирования общей практики и совместного действия. Именно поэтому ключевая задача сегодня состоит в переходе от разрозненных инициатив к более связной форме координации, самопонимания и общего свидетельства.

7. Личное преображение и соборность

Чтобы этот диагноз не прозвучал как призыв к чисто внешней консолидации, необходимо прояснить два принципиальных вопроса.

Первый — о соотношении персонального и коллективного в границах Церкви, которое, в частности, может быть выражено принципом преподобного Серафима Саровского: «Спасись сам — и тысячи вокруг тебя спасутся». Что первично и более продуктивно: преображённая жизнь отдельного человека с его философией малых дел или соборность, то есть собранность вокруг Христа, таких людей?

Второй — о том, как вообще возможно активное воздействие Церкви (и религии вообще) на секулярное общество эпохи постмодерна, постправды, постиронии и т. п., где под сомнение ставятся не только евангельские ценности, но и любые универсальные морально-нравственные максимы.

Сегодня, в эпоху огромной популярности психологии, фраза «спасись сам — и тысячи вокруг тебя спасутся» нередко прочитывается в психотерапевтическом ключе, с акцентом на первую её часть, и звучит как возражение любому виду консолидации — как призыв к внутренней устойчивости, восстановлению границ

и снижению разрушительности собственного состояния. Безусловно, двери Царства Божия закрываются и открываются изнутри конкретного человека: всё начинается с внутреннего преображения и поиска внутренних ключей от этих

дверей. Но заканчивается ли этим? Неужели преподобный Серафим, а вместе с ним и целая аскетическая школа христианства, имел в виду, что достаточно научиться справляться с личным ужасом, экзистенциальным вакуумом, внутренней разорванностью? В этом есть важная правда, но смысл слов преподобного Серафима этим не исчерпывается. Человек, который разрушается

изнутри, не способен ни к действию, ни к ответственности. В этом смысле

психотерапевтическое измерение действительно оказывается необходимым. Но

у Серафима Саровского речь идёт о другом. Его «спасение» — это не адаптация к

реальности, а её радикальное переосмысление. Это не просто восстановление

внутреннего равновесия, а такое преображение человека, которое меняет его

отношение к миру и тем самым влияет на мир вокруг него. И именно поэтому его

формула имеет продолжение: вокруг такого человека «спасаются тысячи».

Здесь возникает ключевое различие. В терапевтической логике внутреннее изменение направлено на снижение страдания. В аскетической логике внутреннее изменение направлено на преображение реальности, которое неизбежно выходит за пределы самого человека и начинает действовать в мире.

Таким образом, формула «спасись сам» никогда не была индивидуалистической,

превращающей человека в самозамкнутую систему. Его внутреннее состояние влияет на пространство вокруг него. Он становится либо источником разрушения, либо источником созидания. Метафорически человека можно представить либо как существо с жёстко разделёнными внутренним и внешним измерениями, либо как существо, в котором одно постоянно переходит в другое.

Христианский опыт, особенно в свете Воплощения, скорее свидетельствует о втором: внутреннее не изолировано от внешнего, а телесное и историческое не исключены из пространства спасения. Вот почему «спасение себя» как определённая оптика на себя, людей и мир в свете Преображения никогда не было частным делом. Оно происходило внутри конкретной традиции, внутри

общины, внутри церковного опыта, сообщая человеку новую правду о человеке. Уединение аскета никогда не было полной изоляцией: даже если аскет этого хотел, Бог нередко обращал это в форму служения, делая подвиг очевидным для других. Индивидуальное преображение и соборность не противостоят друг другу. Они находятся в напряжённом, но необходимом единстве. Без внутренней работы любое объединение превращается в идеологию или активизм, лишённый

глубины. Но без общности внутреннее преображение рискует замкнуться на себе и, на языке аскетики, превратиться в прелесть.

Формула «спасись сам» работает в полной мере только тогда, когда формируется среда, в которой «тысячи» узнают себя, друг друга и постепенно собираются в общее действие. Если же такой среды нет, происходит рассевание.

Каждый человек становится островом. Он может быть светлым, устойчивым, глубоко проработанным, но остаётся изолированным и отделённым.

8. Церковь в секулярном мире

Вопрос о соборной силе антивоенного христианства неизбежно выводит к другой проблеме: каким образом Церковь вообще может действовать в секулярном обществе. В секулярном мире, где государство отделено от Церкви, а для большинства людей евангельские принципы и церковные постулаты не являются значимыми ценностями, Церковь не может действовать старыми механизмами принуждения, манипуляции или апелляции к религиозному долгу. Это путь, который исторически приводил либо к клерикализму, либо к маргинализации. В секулярном обществе главным ресурсом церковного влияния становится моральная и культурная легитимность — доверие, которое Церковь приобретает не декларациями, а понятными миру делами, аргументами и формами жизни. Иными словами, речь идёт о такой организации внутренней жизни и внешнего действия, которая воспринимается как нравственно убедительная, практически значимая и достойная общественного доверия.

В секулярной политической системе особенно значимы по меньшей мере три фактора: общественное мнение, международная репутация и прагматический расчёт. Именно в этих точках церковное свидетельство может становиться общественно ощутимым.

Задача Церкви в данном контексте заключается не в том, чтобы понравиться государству и угодить ему по всем этим пунктам, вновь обслуживая его стремление к власти. Задача в том, чтобы выступить альтернативной государству силой помощи, явить людям, что не только государство способно

отвечать на их проблемы и запросы. Многие в современной России молчат

именно потому, что ощущают свою тотальную ненужность: государство «любит»

и «терпит» тебя, пока ты лоялен и поддерживаешь его риторику; если же нет,

человек остаётся один на один с вопросом собственного выживания. В этом контексте Вселенская Церковь могла бы выступить как пространство защиты,

признания и практической поддержки для тех, кто оказывается вытеснен государством и официальной церковной системой.

9. Исторический ресурс христианского миротворчества

Однако разговор о соборной миротворческой роли Церкви не может оставаться только нормативным. У христианской традиции уже есть собственная история — неполная, противоречивая, но реальная — сопротивления насилию и ограничения войны.

Христианская Церковь с первых веков находилась в этическом напряжении между заповедью «не убий» и реальностью мира, где война была повседневностью. Однако история показывает, что именно в моменты наибольшей опасности Церковь находила силы для активного противостояния

насилию — не только в слове, но и в конкретных механизмах ограничения войны,

защиты невинных и формирования альтернативных практик мира. Это противостояние развивалось по-разному в трёх основных конфессиях, но всегда

опиралось на общее евангельское основание: человеколюбие как высшую норму.

Так ранняя Церковь (I–IV вв.) до Константина в целом отвергала участие в боевых действиях и убийство. Тертуллиан в «Апологетике» и «О идолопоклонстве» прямо заявлял: «Мы не носим оружия и не поднимаем знамени мятежа… Христос разоружил Петра, тем самым разоружив всякого воина». Ориген в «Против Цельса» защищал христиан: «Мы больше не поднимаем меч против народа и не учимся военному делу… мы стали сынами мира через Иисуса». Ипполит Римский в «Апостольском предании» в каноне 16 предписывал: «Если верующий хочет стать солдатом — отвергнуть». Однако и после эдикта о веротерпимости Константина 313 года, когда христианство получило легальный статус и стало стремительно входить в союз с имперской властью, мы находим важные свидетельства осуждения войны. Так св. Василий Великий в 13-м правиле сохранил эту логику: «Убивший на войне, хотя и по необходимости, должен три года воздерживаться от причастия» — убийство остаётся грехом, требующим очищения, даже в оборонительной войне.

В Средневековье Католическая Церковь создала институциональные механизмы ограничения войны. Так после распада Каролингской империи, когда Европа погрузилась в хаос феодальных войн, Католическая Церковь создала работающие механизмы сдерживания насилия. В 989 г. на соборе в Шару был провозглашён Pax Dei («Божий мир»): под угрозой отлучения запрещалось

нападать на духовенство, монахов, паломников, женщин, детей, крестьян во

время сева и уборки, а также на церкви, монастыри, мельницы и скот. В 1027 г. в

Тулуже родился документ Treuga Dei («Божье перемирие»): боевые действия запрещались с вечера среды до утра понедельника, а также во время Адвента,

Великого поста, Рождественских и Пасхальных праздников — до 90 дней в году.

Латеранские соборы 1123, 1139 и 1179 гг. сделали эти нормы общецерковным

правом. В XX веке Католическая Церковь совершила поворот к ядерному пацифизму. Папа Иоанн XXIII в «Pacem in Terris» (1963) заявил, что в ядерную

эпоху война как средство политики теряет смысл. Второй Ватиканский собор в

конституции Gaudium et spes (1965) сделал решающий шаг: «Всякая тотальная

война, направленная на уничтожение целых народов, — преступление против

Бога и человека». Собор открыто похвалил «тех, кто отказывается от применения оружия» и признал право на сознательный отказ. После Ватикана II

Pax Christi стала глобальным движением за ядерное разоружение. Папы Иоанн

Павел II, Бенедикт XVI и Франциск называли ядерное оружие «преступлением

против человечества» и требовали полного запрета. В 2017 г. Католическая

Церковь официально поддержала Договор о запрещении ядерного оружия. Магистральные протестантские конфессии в целом приняли теорию справедливой войны. Но в радикальной Реформации родилось организованное

пацифистское крыло. Анабаптисты, менониты, квакеры и братья стали

«историческими церквями мира». Их принцип — абсолютная нерезистентность: не только отказ от оружия, но и отказ от участия в любой системе, поддерживающей насилие. Во время Первой и Второй мировых войн именно

менониты, квакеры и братья создали альтернативную службу — гражданскую

работу вместо армии. Квакеры через American Friends Service Committee и

менониты через Mennonite Central Committee организовывали помощь жертвам

войн, включая Вьетнам и современные конфликты. Современный институт

альтернативной гражданской службы во многом вырос именно из практик

христианских пацифистских сообществ, а затем был воспринят и секулярными

государствами. Интересно, что Российская империя при Екатерине II была одной

из ранних держав, где отдельные религиозные группы получили освобождение

от военной службы.

Православная традиция выработала менее институционализированные, но

всё же принципиальные формы нравственного ограничения войны. Оборонительная война рассматривалась как трагическое и вынужденное зло,

нравственно повреждающее действие, требующее покаяния. Именно поэтому

канон св. Василия Великого оставался принципиальным ориентиром: даже

участие в оборонительной войне не выводит человека из пространства

нравственной ответственности. И в XIX–XX вв. православные иерархи выступали

против националистических войн.

10. Возможные формы влияния

Прежде всего, межхристианское сообщество, несмотря на секулярность обществ, обладает мощнейшим ресурсом для создания морального консенсуса через независимые платформы. Оно может формировать и возглавлять широкие коалиции, в которых христианские голоса звучат рядом с секулярными:

правозащитными организациями, академиками, экологами, культурологами, философами, медиками, психологами. Примером может служить современный

католический Pax Christi или квакерские структуры, которые десятилетиями

влияли на политику ядерного разоружения не как «церковь», а как экспертные

организации с безупречной репутацией. В России и Европе аналогом могла бы

стать подобная межконфессиональная и светская платформа, условно именуемая «Мир Всем», где требования прекращения огня, гуманитарных коридоров и защиты отказников по совести формулируются не в богословских, а

в правовых и гуманитарных категориях, со ссылками на Женевские конвенции,

Всеобщую декларацию прав человека, Конвенцию о беженцах и прочее.

Государству будет значительно труднее игнорировать такой консенсус, поскольку это означало бы потерю легитимности в глазах части собственного

населения и международных партнёров.

Институциональное присутствие могло бы выражаться в поддержке независимых гуманитарных, экспертных и правозащитных структур: фондов,

служб юридической помощи, центров реабилитации, мониторинговых

инициатив, предоставляющих услуги, которые государство не может или не

хочет оказывать эффективно. Когда люди получают через церковные каналы

легальную и, что особенно важно, не предполагающую идеологической или

конфессиональной лояльности помощь, убежище и международную защиту,

государство сталкивается с реальностью: церковное сообщество способно

самоорганизовываться и решать проблемы, которые само государство породило.

В секулярном обществе решающим критерием убедительности становятся не декларации, а практические результаты, институциональная надёжность и видимые формы солидарности. И здесь историческим примером могут служить квакеры и менониты во время Вьетнамской войны, чья альтернативная гражданская служба и помощь жертвам сделали пацифизм уважаемым даже среди атеистов и «левых».

Церковь, поддерживая светские формы — конференции, образовательные и просветительские программы, кино, подкасты, книги, театральные постановки и

многое другое, — может переводить евангельские ценности с «религиозного» на

культурный язык прав человека, психологии, экологии и т. д. Здесь ярким примером может служить влияние Папы Франциска, энциклики которого об экологии и братстве читают и цитируют светские активисты именно потому, что они аргументированы рационально и эмпирически.

Наконец, самое сильное воздействие оказывает личный и локальный пример конкретных людей. Когда священник, лишённый сана за антивоенную позицию, продолжает служить, не озлобляется, молится, оказывает пастырскую поддержку таким же «изгнанным правды ради», это создаёт эффект, который

секулярный человек не всегда может объяснить рационально. Подобные фигуры

нередко приобретают моральный авторитет и за пределами церковной среды, поскольку их свидетельство оказывается читаемым в универсальном человеческом регистре. История знает множество фигур морального свидетельства — от узников ГУЛАГа и «потаённых» советских священников до

Дитриха Бонхёффера, Мартина Лютера Кинга и матери Терезы, — чьё общественное влияние нередко оказывалось сильнее влияния многих официальных иерархов. Сегодня таким священникам дают звучать и светские издания, и YouTube-СМИ, и блогеры, приглашая ярких представителей Церкви в

свои студии для диалога. Но такую работу можно было бы сделать более

системной, если бы соответствующий импульс исходил и от церковного руководства.

11. Вывод

Таким образом, проблема антивоенного христианства заключается не в отсутствии совести, мужества или частных инициатив. Напротив, за годы войны

возникло множество честных форм помощи, сопровождения и свидетельства. Но

сами по себе они пока не сложились в устойчивую соборную форму, способную

стать различимым и длительным христианским ответом на войну.

Именно здесь проходит главный разрыв: между множественностью живых голосов и отсутствием целостного свидетельства, между верностью отдельных

людей и недостатком общей формы, которая позволила бы этой верности стать

узнаваемой силой. Поэтому вопрос сегодня состоит не только в том, что христиане говорят о войне, но и в том, в какой форме это слово существует,

передаётся и поддерживается.

Если антивоенное христианство сумеет перейти от разрозненных инициатив к более связной форме координации, самопонимания и общего действия, у него появится шанс стать не только пространством помощи, но и средой формирования человека, общины и языка мира. И тогда речь пойдёт уже не просто о тактическом объединении, а о возвращении к самой логике церковного бытия, в которой единство является условием полноценного свидетельства.

Автор текста — анонимный исповедник, который продолжает оставаться в России

Поддержать «Мир Всем» и антивоенных исповедников:

https://www.mir-vsem.info/support